В нем зияла дыра, но Хетти не обратила на это внимания. В свете фар она увидела обогнавший их джип с безжизненно откинувшимся на сиденье водителем, приятель которого свисал наружу, наполовину вывалившись через распахнутую дверцу. Чуть поодаль лежал посреди дороги еще один человек. Из рукавов его строгого костюма выглядывали белоснежные манжеты. Одной рукой он словно тянулся к валявшемуся рядом автомату.

– Кажется, все кончено, Ронни… – начала Хетти, отрывая взгляд от жуткой картины, и тут же осеклась.

Она поняла, что Уотерсон вовсе не нажимает на клаксон рукой. Он лежит на баранке, отвернувшись от Хетти, и в очертаниях его тела угадывается странная неподвижность. Будто ему вдруг все стало безразлично, настолько безразлично, что он устало прилег на баранку, не обращая внимания на резкий сигнал клаксона.

– Ронни… – беззвучно выговорила Хетти одними губами, отодвигаясь все дальше, пока не забилась в самый дальний уголок салона, прижав к груди стиснутые кулачки.

В глубине ее сознания уже возникло понимание того, что произошло, но она еще отказывалась подпускать к себе эту мысль. Вместо этого Хетти продолжала неотрывно смотреть на Уотерсона, словно боясь пропустить момент, когда он пошевелится.

Сколько затем прошло времени, Хетти не могла бы сказать. Из оцепенения ее вывел лишь бой сирен приближающихся полицейских автомобилей.

1

Возможно, Джесси чувствовала бы себя лучше, если бы шел дождь – один из тех, которыми так славится ее родная Англия – и с ветвей и листьев скатывались в траву крупные капли. Они напоминали бы безутешные слезы, которые Джесси проливала всю ночь напролет в тиши гостиничного номера. Сумрачное, обложенное серыми облаками небо и туман, неподвижно висящий над океаном, больше соответствовали бы душевному состоянию Джесси. Однако здесь, в Австралии, как будто совсем не было места печали. В ясном голубом небе вовсю сияло солнце, и в его ласковых лучах нежились на клумбах розы и герань всех мыслимых цветов и оттенков.