Его жена по-прежнему улыбалась.

— Ли хочет сказать, — охотно пояснила она, — что с женитьбы короля на француженке все и началось, и вон она до чего его довела! Ты ведь это хотел сказать. Ли?

— А теперь она где? — возвысил голос Ли. — Во Франции! Небось крутит шуры-муры и целыми днями танцует. Хорошей же женой нашему королю Карлу она была — в такую заварушку его втянула!

— Мне очень жаль, что королева тоже была француженкой, — сказала Нэн. — Что до меня, то я есть бедная женщина. Мой муж — вот он, и ребенок, и эти двое — мы все ходить в Дувр, чтобы присоединяться к нашему господину. А бедняк во Франции и бедняк в Англии бывать почти одно и то же.

— Вот уж точно, не в бровь, а в глаз, — поддакнула толстуха.

— Хозяин или хозяйка говорить: «Ходить туда, ходить сюда!», а слуги иметь повиноваться, даже если для этого ездить в другую страну. Мой муж есть камердинер господина. Ведь так оно есть, Гастон?

Гастон подтвердил ее слова — английским он владел еще хуже своей жены.

— Мы все служим одному господину, — встряла Нелл.

— Э-э! — махнул рукой Ли, — в этой стране еще долго будет кавардак. Перемены начнутся, когда парламент возьмет верх. Мы — за парламент, как и положено беднякам. А вы за парламент?

— Прошу прощения? — переспросила горбунья.

— За парламент? — повысил голос Ли.

— Все равно не разбирать. Уж вы меня извинять, я не есть англичанка. Ли повернулся к Тому.

— Вы тоже француз?

— Нет, я англичанин.

— Тогда вы должны думать так же, как и я.

— А сколько лет ребенку? — снова вмешалась в разговор жена Ли.

— Ему есть два года, — сказала горбунья, непроизвольно кладя на ребенка руку.

— Какая чудесная и белая у вас ручка, — сказала женщина и с гримасой отвращения посмотрела на свою огрубевшую, со сломанными ногтями руку.

— Она горничная леди, — пояснила Нелл.

— Неужели? Та, что одевает, завивает волосы и пришивает кружева? Да, тут поневоле привыкнешь к светской жизни.