— Я не знаю, где витают твои мысли последнее время, — сказала бабушка. Можно понять человека, который раздражен после того, как ему химическими растворами удалили два или три слоя кожи лица. — Я надеюсь, что ты беспокоишься не из-за своей матери и ее странной идеи рожать дома. Я тебе уже говорила, она просто забыла, что такое роды. Как прихватит, она будет умолять отвезти ее в больницу и просить эпидуральную анестезию!
Я вздохнула. Меня, конечно, расстраивает, что мама хочет предпочесть домашние роды хорош им, безопасным родам в роддоме, где есть автоматы со сладостями и красавцы-врачи вроде доктора Ковача из «Скорой помощи». Но я стараюсь об этом не задумываться. Особенно принимая во внимание тот факт, что бабушка права. Порезав палец, моя мама плачет как ребенок. Кик она собирается выдержать родовые боли? Сейчас она гораздо старше, чем когда рожала меня. Ее тридцатишестилетнее тело уже не и той форме, чтобы выдерживать родовые муки. И она даже не хочет этого понять!
Бабушка задержала на мне сердитый взгляд.
— На улице теплеет, а молодежь становится более ветреной, — сказала она, — а завтра в придачу твой день рождения.
Я не стала разубеждать бабушку, что не это так меня расстраивает. Да, причина моего грустного настроения — день рождения и все остальное,
— Такому человеку, как ты, Амелия, трудно подобрать подходящий подарок ко дню рождения, — продолжала бабушка, доставая свои любимые сигареты. Эти сигареты ей присылают из Дженовии, чтобы она не платила астрономические налоги, какие берут с курильщиков в Нью-Йорке в надежде, что дороговизна курения заставит людей бросить это занятие. Но это не помогает, так как люди с Манхэттена садятся в поезд и едут за сигаретами в Нью-Джерси. — Ты не увлекаешься драгоценностями, — продолжала бабушка, щелкая зажигалкой и разгоняя дым, — и равнодушна к нарядам. И я не замечала у тебя никаких хобби.