Лилли принесла мне огромный плакат: «Хот Манже» — НЕ АМЕРИКАНСКИЙ!»
Я напомнила Лилли о том, что все и так уже знают: «Хот Манже» — не американский. Это французский ресторан. Лилли резонно ответила:
— Видишь ли, то, что его владелец родился во Франции, еще не причина поступать вне соответствия с нашими национальными законами и традициями.
Я сказала, что как раз один из наших законов и есть право нанимать и увольнять кого угодно. В определенных рамках, конечно.
— Миа, а на чьей стороне ты? — вдруг спросила Лилли.
— На твоей, конечно, — ответила я, — на стороне Джангбу, то есть.
Лилли не понимает, что у меня слишком много проблем, и я не могу думать еще и о проблемах какого-то помощника официанта, который и так постоянно меняет работу. Я беспокоюсь о лете, не говоря уже об оценках по алгебре. У меня теперь есть африканская сирота, за которую я несу ответственность. Не могу я все бросить и бороться за возвращение Джангбу на работу. Мне не до того — я не могу дождаться приглашения на выпускной от собственного парня.
Я вернула Лилли плакат и сказала, что приду на митинг протеста после школы, так как мне надо ехать на урок королевского этикета в «Плазу». Лилли обвинила меня в том, что я больше забочусь о себе, чем о трех голодных детях Джангбу. Я спросила, откуда ей известно о том, что у Джангбу трое детей. Ведь насколько я знаю, пресса об этом не упоминала, а Лилли так и не удалось отыскать его. Но она сказала, что это было выражение не буквальное, а фигуральное.
Меня, конечно, волнует судьба Джангбу и его фигуральных детей. Но мы живем в мире, где человек человеку волк, и в данный момент у меня свои проблемы. Думаю, Джангбу понял бы.