Иными словами, Сэнтин отнюдь не напоминал изящный и гибкий толедский клинок: все в его облике говорило о грубой силе, способной расчистить себе дорогу там, где никакой дороги нет вообще.
Нет, тут же поправился Доусон. Когда Сэнтин хотел, он мог быть хитер и коварен, как сам Макиавелли. И все же в большинстве случаев он предпочитал не прятать свой стальной кулак в замшевую перчатку, а действовал напрямик. Объединенной экономической и финансовой мощи его предприятий, его влияния в мире бизнеса, его энергии и феноменальной работоспособности в большинстве случаев было вполне достаточно, чтобы сокрушить противника. И, возможно, именно в этом и заключался главный секрет его привлекательности. Дело было не в его бесспорной, бьющей в глаза мужественности, а в исходившей от Сэнтина какой-то опасной силе, которая делала его неотразимым в глазах женщин.
Сэнтин перехватил задумчивый взгляд секретаря, и его губы насмешливо вытянулись.
— Не надо осуждать меня за то, что я потакаю страсти мисс Симмонс к побрякушкам, — сказал он медовым голосом. — Уверяю тебя, она сполна отработает все подарки еще до того, как эти два месяца подойдут к концу.
— Это не мое дело, мистер Сэнтин, — сдержанно ответил Доусон. — Я не считаю возможным касаться ваших личных дел. Просто мне показалось, что вы должны сами увидеть эти счета.
— Это действительно не твое дело, Пэт, — коротко сказал Сэнтин, приканчивая бренди одним могучим глотком и со стуком опуская бокал на журнальный столик. Неожиданно он протяжно вздохнул и запустил обе руки в свои густые, черные волосы.