Сэнтин вытянулся в кресле и в тысяча первый раз проклял себя за то, что в самом начале болезни не прислушался к советам врача и продолжал вкалывать по четырнадцать часов в день.

Он хорошо помнил собственную бессильную ярость, обуявшую его в тот день, когда ослабленное болезнью тело внезапно отказалось ему служить, и он все-таки свалился. Острый бронхит, сказал врач в приемном покое больницы, куда Сэнтина в срочном порядке привезли прямо из офиса. Но, как и следовало ожидать, одним бронхитом дело не обошлось, и в результате он выписался из больницы со строжайшим врачебным предписанием: никаких нагрузок, никакой работы в ближайшие два месяца.

Целых два месяца! Раф проторчал в Кармеле всего неделю, а от его решимости выдержать весь назначенный врачами срок не осталось камня на камне. Скука добралась до него, сделала вспыльчивым, раздраженным, нетерпеливым, и это при том, что Сэнтин и до болезни не отличался ангельским характером.

Вот и сейчас он чувствовал себя как на иголках. Взгляд его беспокойно перебегал по корешкам книг, выстроившихся на стеллажах красного дерева, по узорам кремово-розового персидского ковра, покрывавшего начищенный до зеркального блеска паркет, и никак не мог ни на чем задержаться. Осознав это, Сэнтин скорчил недовольную гримасу и, прищурившись, покосился на широкий кожаный диван у стены и уютное мягкое кресло перед массивным очагом в дальнем конце библиотеки.

Пожалуй, решил он, если вынужденного заточения не избежать, он мог бы попытаться убить время, занявшись переоформлением внутреннего убранства дома. Пустяковое, ненужное дело, но ему нужно было хоть что-нибудь, что помешало бы ему два месяца кряду грызть ногти на руках и сходить с ума от скуки.