Надо сказать, что отца эта тирада не задевала никак. Он спокойно продолжал хлебать суп из тарелки, читая газету.

А у Оли снова случилось прозрение. Она вдруг увидела свою будущую семейную жизнь. Вот она стоит, трет морковку, ранит пальчик, вот к ней подходит муж, нежно целует в пострадавшее место. Вот отбирает терку и делает все сам. Оля отчетливо видела сильные мужские руки, которые буквально в три движения расправляются с бедным корнеплодом, а вот лица разглядеть не могла.

Кто же это? Макс? Лешка?

Между тем неделя неумолимо истекала, как раненный гладиатор кровью. Квашин и Ширяевский поочередно попадались ей на пути и делали выразительные глаза: Макс – грозные, Алеша – печальные.

Все это очень щекотало нервы, но удовольствие приносило небольшое. В среду вечером Оленька осознала, что час пробил. Завтра ей придется сказать одному «да», а второму «нет». В какой-то миг в ней проснулась Настоящая Женщина, которая завопила: «Да пусть они сами разберутся! Принимать решения – мужская работа!» – но Оля подавила малодушный порыв. Она не собиралась пускать судьбу в свободное плавание, тем более доверять ее каким-то мальчишкам.

Оля взяла в руки пятнадцатикопеечную монетку и рядом на бумажке написала, что «орел» – это Макс, а «решка» – Алеша. Чтобы потом, когда монетка будет брошена, с перепугу не перепутать.

Минут десять Оля гипнотизировала денежку взглядом, убеждая ее принять единственно правильное решение, а потом быстро зажмурилась, потрясла сложенными ладошками – и хлоп на стол! Медленно убрала руку… На столе во всей красе гордо возлежал герб Советского Союза.

– Орел, значит, – прошептала Оля.

На всякий случай сверилась с бумажкой.

– Значит, Максим…

И тут у Оли перед глазами возник Алеша. Милый, чудесный Алеша, такой надежный, такой умный, такой талантливый.