Я представила себе его напыщенную рожу и улыбнулась опять. И это было просто восхитительно! Значит, теперь я могу думать с улыбкой даже об этом завистливом мерзавце!

А что, если подумать о Бруно? О Бруно Дакоре, великом кардиохирурге и моем все еще муже… И тут я, к собственному изумлению, хохотнула вслух! «Ты шлюха, Соланж, ты ничтожество! — Его презрительный взгляд и характерный мурчащий голос, который когда-то казался мне упоительной музыкой. — Как ты была девкой своего Консидерабля, так ею и осталась!»

Смешно… Только улыбка у меня сейчас вышла грустной, потому что я подумала об Оливье.

— Ты сильная, Соланж, ты справишься. — Усталые глаза, совершенно седые волосы и так внезапно состарившиеся руки — шнурочки вен с коричневыми пятнышками пигментации…

Но ведь Оливье только шестьдесят два! Зачем он сдался? Сдался и предал меня… Он же сам понимает, что предал, потому и:

— Уезжай из Парижа, Соланж. Уезжай, отдохни, пережди. Здесь тебе будет трудно отшивать репортеров. Это не шутка — указать звезде на дверь! Но Аристид — мой сын. Понимаешь, сын. А не только генеральный продюсер моего канала.

Я покивала. Сейчас, сидя в машине за тридевять земель, покивала точно так же, как тогда, у постели Консидерабля.

— Ты талантлива, Соланж, и фантастически работоспособна. Тебя возьмет любой канал, любая студия. Но без скандала!

— Я не собираюсь устраивать скандал.

Теперь покивал Консидерабль. Прикрыл глаза и покивал. Виновато и устало. Потом дотронулся до моей руки и попросил:

— Открой правый ящик письменного стола и возьми ключи.

Это были ключи от его новенького «бугатти». Я сразу их узнала.

— Возьми себе, Соланж. И не обижайся, это просто подарок, а не материальная компенса…

Я перебила:

— Возьму, Оливье! Возьму. Я же корыстная провинциалка.

— Вот и хорошо. — Он улыбнулся. — Скажи «спасибо» и уезжай.