Она была здесь, в крохотной хижине, где провела детство и достигла девичества. Холодный свет раннего утра неспешно пробирался сквозь единственное окошко, закрытое ставней. Алана могла различить морщины на щеках седобородого человека, склонившегося над ней.

Частое прерывистое дыхание вырывалось из ее груди. Никакой меч не пронзил тело; и не было перед ней никакого рыцаря, стремившегося лишить ее жизни. Она жива… Но сон, Этот ужасный сон…

Сон повторялся, она видела его, не впервые.

Обри выпрямился, все еще дрожа от испуга: как его напугала Алана! Под ветхой рваной Шерстяной рубахой угадывались поникшие плечи. Волосы, такие же седые, как борода, свисали до плеч. Глубокие морщины избороздили щеки и лоб старика, но в глазах отражался острый ум, задумчивый взгляд был полон сочувствия.

— Ну и напугала же ты меня, этот мешок старых костей, дитя мое! Я услышал твои крики у себя в хижине?!

Алана ничего не ответила. Она откинула потрепанное одеяло и встала коленями на влажный и холодный земляной пол, поджав под себя стройные ноги;

Обри наблюдал за ней, сдвинув кустистые брови. Алана пригладила волосы, стараясь унять дрожь руки. Сверкающим золотым потоком, словно усеянные отблесками лунного сияния, волосы струились от ушей спине до самых бедер. Ей пришлось научиться ничего никому не рассказывать о своих странных снах, мучивших ее ночами. Слишком часто девушка подвергалась язвительным и неприязненным насмешкам со стороны жителей деревни.

Он, хоть руки у него от преклонного возрасти и стали узловатыми, считался лучшим дубильщиком в округе. С тех пор как умерла ее мать Эдвина, старик стал для Аланы самым близким на свете человеком, даже более близким, чем родная сестра — да простит ее Господь!

Как и Эдвина, Обри не удивлялся странным видениям, преследовавшим Алану с детских лет. Постепенно они оставляли ее в покое, но некоторые сны не прекращали мучить.