Джон Рейкрофт, бросив салфетку поверх газеты, снова расхохотался.

– Прими мои глубочайшие соболезнования, братец, – сказал он. – Это истинное наказание – быть завидным женихом, богатым, знатным, да еще и с младых ногтей прослывшим сердцеедом. Последнее обстоятельство, конечно, лишь добавляет тебе привлекательности, по крайней мере в глазах прекрасного пола. Однако рано или поздно жениться тебе придется. Это одна из обязанностей человека твоего положения. Так почему ж не сделать это поскорее?

– А почему не позже? – поспешно вставил Питер, беря нож и вонзая вилку в остатки яичницы с ветчиной. – Я не ты, Рейкрофт. Только ты можешь, приметив в толпе бального зала женщину, тут же решить, что она любовь всей твоей жизни, потом целый год преданно за ней ухаживать, не замечая никого вокруг, и с легким сердцем обручиться с ней, чтобы ждать еще год, пока она прохлаждается бог знает где в Европе.

– В Вене, если быть точным, – отозвался приятель. – С родителями, которые уже сто лет как собирались свозить ее гуда. И потом, не целый год, Уитлиф. Они вернутся весной. Мы поженимся до осени. Однажды ты поймешь, почему я готов ждать ее и в три раза дольше. Твоя беда в том, что для тебя все женщины одинаковы. Тебе ничего не стоит влюбиться. Ты влюбляешься во всех подряд… и ни в кого.

– Так безопаснее, – лениво улыбнулся Питер. – Но уверяю тебя, Рейкрофт, я не влюбляюсь в женщин, они мне просто нравятся.

Это было правдой: он не влюблялся – возможно, к счастью. Ни к одной женщине он не прикипал душой, избегая любви или какой бы то ни было привязанности. Однако его благорасположение к женщинам – да и к людям вообще, если на то пошло, – не позволило ему в тот ужасный день превратиться из неопытного юнца в отъявленного циника.

Друг покачал головой.

– Что ты теперь думаешь делать? – спросил он, кивком указывая на письмо. – Поедешь домой на смотрины или останешься у нас, в Харфорд-Хаусе? Почему бы тебе не изменить свои планы и не пожить здесь месяц? Напиши матушке, что, собравшись до времени уехать, ты тем самым очень меня огорчил.