– Да пойми ты, – сказала Женя, немного успокоившись, – она уехала отсюда еще два года назад, и я ничего о ней не знаю. Она не пишет, не звонит, не приезжает. Не думаешь же ты, что я под столом её прячу?

– Нет, не думаю. Ты знаешь, где она может быть?

– Понятия не имею. Где угодно.

Марина кивнула и снова улыбнулась. Она смотрела на Женю каким-то странным, понимающим и спокойным взглядом, и от этого взгляда будто ластиком стирались годы, стены, расстояния. Как под кистью художника проявлялись совсем другие обои – зеленые, покрытые восточным орнаментом. Чашки вытягивались вверх, превращаясь в тяжелого стекла бокалы с вином. Исчезала стена, отделяющая кухню от гостиной, и вырастал в углу комнаты мольберт и разбросанные по полу кисти. Белая занавеска с медвежатами удлинялась, превращаясь в густую темно-зеленую портьеру, а тополя за окном исчезали, открывая вид на Фонтанку. И в груди Жениной тоже что-то менялось, плавилось, становилось острее и горче, будто воск от свечи, будто красивая полузабытая музыка.

– Мама!

Женя дернулась, как от удара, наваждение исчезло мгновенно, и всё внимание захватила сонно потирающая глаза кулачками Лёка.

– А кто это у нас не спит? Кому сейчас по попе надаю? Ну-ка, быстро в кроватку.

Она подхватила дочь на руки, прижала к себе и унесла в комнату. Уложив в кровать, долго смотрела, как закрываются уставшие за день глазки, как разжимаются сжатые кулачки, и выравнивается легкое сонное дыхание.

Вернулась в кухню уже другая Женя – спокойная, собранная и знающая, что нужно делать.

– Итак, – сказала она, усаживаясь на стул напротив Марины и посмотрев ей в глаза, – Лёки здесь нет, и где её найти, я не знаю. Я могу еще чем-то тебе помочь?

– Да.

– Вот как? И чем же?

– Я хочу, чтобы ты помогла мне её найти.

Она не сразу нашлась, что ответить. Было ощущение, что её с головой окунули в какой-то театр абсурда. Как эта женщина могла предположить, что она согласится? Как она вообще осмелилась явиться сюда после всего, что случилось? Как?