В свои сорок два года Элизабет Мэнсфорд все еще оставалась очень красивой. А когда отец только женился на ней (Элизабет было тогда столько же лет, сколько сейчас Мене), ее прелестная внешность очаровывала всех.

Где бы ни появлялась молодая пара, юную супругу осыпали комплиментами, а Лайонела поздравляли с удачной женитьбой.

От похвал она словно расцветала еще больше, подобно бутону розы, распускающемуся под лучами солнца.

«Вот-вот, — думала Мена, приближаясь к дому, — мама совеем как цветок».

Элизабет Мэнсфорд была причудливым цветком, угасавшим без внимания и интереса к себе.

«Теперь, когда мы уже сняли траур, — решила Мена, — нам, наверное, следует организовать у себя прием».

И она стала мысленно перебирать живущих по соседству знакомых, которых можно было бы пригласить.

В округе было много семейных пар, но она никак не могла припомнить ни одного подходящего неженатого мужчину, который составил бы компанию матери на время ленча или обеда.

Было несколько мужчин, не связанных брачными узами, но совсем молодых, почти ровесников самой Мены.

Правда, весь этот год они соблюдали глубокий траур, поэтому вполне вероятно, что за это время в окрестностях появились новые обитатели, о которых она еще не знала.

«Я должна что-нибудь предпринять! Маме это необходимо», — твердо решила Мена, направляясь к дому.

Она прошла через холл, откуда вела наверх великолепная дубовая лестница с искусно вырезанными балясинами перил, и вошла в гостиную.

Это была одна из самых очаровательных комнат в доме.

Невысокий потолок, два больших арочных окна и прекрасный мраморный камин, сделанный на месте старинного очага.

Госпожа Мэнсфорд сидела на диване у окна.

Диван стоял так, что солнечные лучи, проникавшие сквозь алмазные грани оконных стекол, сверкали на ее волосах, придавая им золотистый блеск.