Обе ходили друг перед другом на цыпочках. Никто не сказал бы, что Моника была стереотипной злобной мачехой, просто ей недоставало материнских чувств даже к своей собственной дочери, Рики. Она обожала яркие огни и танцы и так и не сумела приноровиться к требующей тяжелого труда жизни на ранчо. Хотя и старалась. Ради Уорда. Единственное, в чем Кэтрин никогда не сомневалась, так это в том, что Моника любила ее отца. Поэтому они по взаимному согласию уживались – без восторга, но в мире.

В жизни Рула произошел еще более серьезный переворот. Он выжил во Вьетнаме, но иногда казалось, что домой вернулась только его оболочка. Темные глаза больше не смеялись, а только с грустью смотрели вокруг. Раны на теле зажили, превратившись в шрамы, но душевная боль изменила его навсегда. Он никогда не говорил об этом. И вообще редко разговаривал. Замкнувшись в себе, Рул чаще всего глядел на людей тяжелым невыразительным взглядом, и вскоре превратился в изгоя.

Он много пил, сидя в одиночестве и монотонно вливая в себя алкоголь, с отрешенным и неподвижным лицом. Для женщин он, естественно, стал даже более привлекательным, чем раньше. Некоторые из них не могли противиться ауре опасности, окутывающей его как невидимый плащ. Каждая мечтала оказаться той волшебницей, способной утешить его, излечить и избавить от кошмара, в котором он жил.

Рул ввязывался в одну переделку за другой. Отец выгнал его из дома, и никто не горел желанием нанимать молодого человека на работу; владельцы ферм и торговцы сговорились, чтобы избавиться от соседства с ним. Однако Рул каким-то образом находил деньги на виски и иногда исчезал на несколько дней, и тогда ходили слухи, что он куда-то уполз и умер. Но вопреки всеобщим мечтам, он всякий раз вновь появлялся. Чуть более худой, чуть более осунувшийся, но живой.

Враждебность по отношению к нему неизбежно должна была перерасти в откровенное насилие – со слишком многими женщинами он связывался, со слишком многими мужчинами вступал в перепалки.