– Убивец, родную мать не пожалел, аааааа! – и нескончаемым речитативом, – Рита рита рита рита…

Нервную обстановку слегка разрядил звонок подруги Саньки.

– Ты даешь, мать, – сказала она, – ворона? Белая? С ума сойти. Не смеши меня, какой из нее свидетель? Я представляю, что тебе скажут в милиции. Они ведь ребята с таким тонким чувством юмора, – и Сашка заливисто засмеялась. Очень, надо сказать, не к месту. Я и сама понимала, что свидетель из вороны так себе. Да и история с мамой плохо стыковалась с соседкой. Убили то именно ее. При чем здесь чья то родительница? Кстати, чья?

– Я к тебе сейчас приеду, ты дома?

– Дома, где же еще, только еды никакой нет почти.

Не дослушав, Санька бросила трубку, а через полчаса уже трезвонила в дверь.

– О, какая стильная штучка, – одобрила она внешность вороны, – помню помню эту лошадь в белом, ой прости, о покойниках либо хорошо, либо молча… так?

– Да какая она лошадь? Красотка! Была…

– Умоляю тебя, ты видела ее выражение лица? Как будто всю жизнь с самого детства изжогой маялась, кислотность повышенная и все такое. Люди в белых одеждах должны смотреть на мир иначе. А она всегда в белом ходила?

– Почти всегда. Молочные еще или кремовые оттенки. Даже машина цвета запеченных сливок. Певица. Поклонников у нее было столько, что нам и не представить. И убили. Нелепо так.

– Ой, Насть, отчего, скажи, мужики любят самых что ни на есть вредных дамочек? Уж что в ней такого? Селедка тощая.

– Ты просто завидуешь, – философски замелила я.

– А если и завидую, что с того? – парировала Санька, – зависть не снижает моей объективности. Не к красоте, к высокомерию у меня претензии. Подумаешь, девяносто-шестьдесять-девяносто. Это, знаешь ли, еще не повод… Если уж повезло от природы с конституцией, то чего выпендриваться?