— Садись, ты, греческий сутенер, пока я не швырнул тебя об эту долбаную стенку!

Джорджио продолжал стоять, не позволяя запугать себя. Тяжело сопя, Лоутон обратился к верзиле:

— Усади этого типа, сынок, пока у нас тут не устроили мятеж. Мастерсон встал — на его открытом лице с дружелюбным выражением блуждала легкая улыбка.

Джорджио не верил сам себе: после того, как его силой посадили на стул, позвоночник у него болел так, словно был переломан. Униженный и ошеломленный, теряя хладнокровие, Джорджио угрожающе произнес:

— Вы заплатите за это, Лоутон. Свора ваших ищеек заплатит уже за одно это!

Полицейский улыбнулся, обнажив пожелтевшие от табака зубы.

— Ты мне не нравишься, Брунос. Мне не нравятся ни твоя смазливая внешность, ни твои очаровательные манеры, ни твой двуличный образ жизни, черт побери! Мне не нравятся ни твои деньги, ни твой бизнес, ни твоя маленькая хорошенькая женушка. Мне не нравится твоя семья вместе с твоими друзьями. Короче, как я уже говорил, я достану тебя, Брунос. Я собираюсь упрятать тебя за решетку. Упрятать на такой срок, что приговор Нельсону Манделе по сравнению с ним будет выглядеть, как легкий урок нарушителю порядка в тюрьме «Борстал».

Джорджио уставился на злобное лицо явного маньяка, нависшее над ним. И почувствовал, как внутри шевелится и растет настоящий ужас.

— Я ничего не сделал, Лоутон. Сегодня три человека видели меня в машине. Три человека! Что вам еще нужно? Чтобы королева подписала долбаное подтверждение этому?

— Мне нужен ты, Брунос, потому что ты — кусок дерьма! Ты, и Дэви Джексон, и все они, остальные. Ты просто дерьмо собачье на моих башмаках. Я должен вывести тебя на чистую воду, Брунос.

Джорджио утомленно покачал головой.

— Вы несете чушь собачью и сами знаете это. Вы, наверное, очень старались и много сделали, чтобы пришить мне это дельце… Да у меня больше свидетелей моей невиновности, чем присутствовало людей при вознесении на небеса!