— До чего же ты груба, Долли… Впрочем, ты и сама об этом знаешь.

Долли стряхнула пепел с сигареты в пустую тарелку и добродушно пожала плечами:

— Уже почти половина девятого. Почему бы вам не сесть за стол без него? Чем скорее они нажрутся, тем скорее уйдут. А когда Джорджио наконец придет, то будет только благодарен, что вечер в общем-то закончился. Он сможет заняться делами — помимо своего бренди. А в двенадцать мы все отправимся спать.

Донна отбросила тяжелые пряди каштановых волос с лица; это был жест усталости, и Долли сочувственно улыбнулась ей.

— Не захочешь ли ты надрать ему задницу, когда он явится домой, дорогая?

Донна взяла сигарету из рук этой грубоватой, но добродушной пожилой женщины и глубоко затянулась. Задержала в себе дым, а потом выпустила его в виде густого серого облачка.

— Я бы сделала это, Долли, если бы была уверена, что он обратит на это хоть малейшее внимание. Дай ему еще полчаса, а потом накрывай на стол, хорошо?

— Ладненько. А ты иди туда и вступай в драчку. Шестнадцать городских тузов пришли на обед, а наш золотой мальчик даже не дергается! В этом он весь…

В этих словах явственно прозвучала гордость. Долли Паркинс любила своих хозяев. Они тоже любили ее. И что было еще более важно — доверяли ей. Долли могла быть с ними самой собой. И бессовестно злоупотребляла этим. Швырнув окурок в ведро, она принялась ставить тарелки в духовку, чтобы разогреть их.

Донна покинула святая святых своего дома — кухню и снова вернулась в гостиную. А там громкий и резкий, как у ослицы, голос Бетти Хаукинс встретил ее, мгновенный удар по голове словно кузнечным молотом:

— Донна! Донна, иди сюда и скажи этому придурку, что твой муж обязался незамедлительно доставить мне «Карреру»! И на ней должно быть мое имя!

— А когда там день поставки, Бетти? Я забыла…

Донна наклеила на лицо любезную улыбку и вступила в разговор. Про себя она решила воспользоваться советом Долли: «Я надеру-таки задницу муженьку, когда он наконец явится домой».