Все равно.

Стивен ничего не предлагал.

Он не звал ее прогуляться. Он не предлагал больше еды. Он не называл наобум названия фильмов, которые могли бы заинтересовать Дженну-зрителя.

Он просто попросил:

– Расскажи, как ты начала рисовать.

Дженна минутку подумала.

И обнаружила, что…

Она не помнит!

Разумеется, она помнила обучение в университете. Стажировки в художественных студиях. Помнила, как выбирала предпочтительное направление, стиль.

Помнила свои метания. Вопросы – как жить, кем быть, как работать? Как обеспечивать свое существование? Как при этом ухитриться продолжать заниматься тем, что нравится?

Выбор колледжа Дженна тоже помнила.

И знала, что рисовала всегда, сколько себя помнила.

Но где же заканчивались эти воспоминания? Этого она не могла сказать точно. А память, как назло, цепко держала нужные детали. По какой-то причине, Дженне не известной, она не желала выпускать их из подсознания.

Стивен молчал. Он ждал ответа.

Как давно Дженне не задавали подобных вопросов.

Это не был интерес к ней, как к преподавателю. Ничего подобного!

Ему было интересно, как она, Дженна, начала рисовать.

Впервые в своей жизни.

Любой родитель хранит кипы (в крайнем случае, несколько) рисунков своего детища. Эти неуклюжие, неумелые каракули, небрежные линии, аляповатые мазки, дикие сочетания цветов… Дженне было бы и самой безумно интересно вспомнить, как и когда на ее рисунках впервые проявилось что-то, что показалось ее окружению заслуживающим внимания.

Интересно, что это было? Принцесса? Дракон? Мама с папой? Обыденные фрукты-овощи? Лошадка, увиденная в зоопарке или на улице? Пейзаж? А если попытаться узнать что-нибудь у родителей, много ли они смогут вспомнить?

Дженна знала, что вряд ли она попытается это выяснить. Слишком давно это было. Родители вряд ли сохранили рисунки. В случае с Дженной дальнейших произведений, заслуживающих внимания, как раз появилось довольно много после того, как она перестала быть подростком.