— Ты все предусмотрела, как я погляжу.

— Конечно. Я хочу жить не меньше, чем ты. Теперь слушай. Когда мы услышим, что они вошли в дом, ты должен наклониться ко мне и притвориться, что мы занимаемся любовью. Желательно, чтобы они увидели бороду.

— Я понял. — Он потянулся, пытаясь расслабиться. — Я все сделаю.

— Ты говоришь на арабском?

— Не волнуйся, за последний год я выучил немало арабских ругательств.

— Тебе нужно изменить голос.

— Ради бога, неужели ты думаешь, что я сам не знаю, что мне нужно.

Он вдруг понял, что Ронни безумно испугана. Она умирала от страха. Поэтому говорила так быстро и так много, пытаясь скрыть свое состояние от него, да и от себя самой. Это открытие обезоружило его. Она же еще совсем ребенок! Он почувствовал желание защитить ее, успокоить.

— Не волнуйся, — мягко сказал он. — Я все сделаю как надо. А теперь успокойся. Нам остается только ждать.

Ронни глубоко вздохнула:

— Ненавижу ждать.

— Я тоже, но мне пришлось к этому привыкнуть. — Он нежно коснулся крошечного шрама на ее правом плече. — Что это?

— След от пули. Эль-Сальвадор.

— Кто послал тебя в этот ад? — удивился Гейб.

— Я сама, — ответила Ронни, не сводя глаз с двери. — И сделала отличный репортаж.

— И получила пулю в придачу, — съязвил он.

Ронни с удивлением взглянула на него.

— Тебя это волнует? Там, кстати, было полно твоих журналистов.

— Но они не были…

Он замолчал. Ронни была права. Он действительно часто отправлял своих людей в опасные места. Риск — неизменный атрибут репортерской профессии. Но она… В ней было что-то такое хрупкое и ранимое, несмотря на видимую решимость и уверенность. Его сердце сжималось при одной мысли о том, что ей могла грозить опасность.

— Мне очень мешает моя внешность, — призналась Ронни. — С этим ангельским личиком меня никто не хочет воспринимать серьезно.