Сидор отвлекся, когда стюардесса, радушно проведя рукой над передвижным столиком с богатым выбором напитков, предложила ему выпить. Седой ловелас задержал взгляд на безупречной формы груди под тонкой форменной блузкой. «Слишком красивая, чтобы быть настоящей», – определил он, – «Хотя, чего в жизни ни бывает!» Девушка ослепительно улыбалась так, что казалось, будто у нее все сорок идеально белых зубов. Сидор посмотрел ей в глаза. Они не выражали ничего. Абсолютно. А ведь Дейлу она улыбалась вполне искренне!

Когда тебе минует шестьдесят, то свои способности нравиться молоденьким красавицам надо оценивать трезво. Сидор был из категории очень трезвомыслящих людей, поэтому такие обороты его не удивляли. Разве что огорчали немного.

Рядом с Сидором никто не сидел – полный салон первого класса набивается редко, это не автобус. Поэтому он не стал объяснять, что ему нужно, по опыту зная, что на быстрое понимание его вкусов и далеко не лучшего английского рассчитывать не приходится. Он сам нагнулся, взял со столика бутылку «Столичной», плеснул в бокал грамм сто и жестом отказавшись от протянутой бутылочки то ли с тоником, то ли с минералкой (фиг поймешь, чем эти янки обычно портят водку), медленно выпил, размеренно двигая морщинистым кадыком. Потом посидел несколько секунд с закрытыми глазами, внутренним зрением следя за тугой огненной струей, рухнувшей вниз и начавшей согревать его уже не такую горячую, как лет десять назад, кровь.

Он открыл глаза и успел заметить легкую гримасу брезгливости, которую стюардесса не успела согнать со своего лица. Через мгновение она уже улыбалась. Сидор усмехнулся, поблагодарил и добавил по-русски:

– Разве тебе это понять, летучая мартышка?

Девушка согласно кивнула головой, еще раз улыбнулась и двинулась со своим столиком дальше. А Сидор расслабленно откинулся в кресле. Что-что, а выпить он умел. Сто грамм без закуси как раз то, что ему было нужно, чтобы просто вздремнуть, освободив мозги от лишних мыслей. И подумать о чем-нибудь приятном, например, об Анечке, длинноногой двадцатитрехлетней чернявой козе. Она-то понимает, что тот, кто способен так пить – не сумасшедший спившийся русский старик, а крепкий, здоровый шестидесятилетний мужик.