Она сжала зубы и, торопливо кивнув, почти выбежала из подъезда, увлекая за собой Глостера. Стоило только перейти улицу, как они оказались в Кенсингтонском парке. Глостер уверенно натянул поводок. Энн машинально шла по дорожке, не замечая ничего вокруг. Навстречу попадались редкие прохожие – мало было желающих мокнуть под мелким моросящим дождем. Деревья неожиданно выступали из тумана, словно выскакивая ей навстречу. В воздухе остро пахло прелой листвой.

Энн смотрела на быстро мелькающие лапки терьера. На протяжении семи лет они ходили с отцом выгуливать Глостера вот по этому самому маршруту, когда отец принял должность сотрудника Британского музея и они окончательно перебрались в Лондон из Лорел-Лоджа. Как Энн любила эти вечерние прогулки… Они разговаривали обо всем на свете или просто шли молча, и она держала папу под руку, чувствовала себя защищенной и любимой, и знала, что вечером они будут сидеть в его кабинете, пить чай, читать вслух или слушать музыку.

Иногда они смотрели по телевизору старые фильмы времен папиной молодости, которые Энн тоже очень любила. Она любила все, что любил ее отец.

Она передернула плечами и замедлила шаги. Тяжесть, давившая на сердце, делалась все ощутимее. Поравнявшись со скамьей, она присела на нее и отстегнула поводок, чтобы Глостер побегал на воле. Все! Ее отца больше нет. Надо смириться. Он умер слишком внезапно. Она не была готова к такой потере. Но, наверное, отец предпочел бы подобный конец долгим месяцам тяжелой болезни. И она опять жалеет себя.

Вот, снова подступают слезы! Энн запрокинула голову и взглянула в низкое серое небо – впрочем, уже почти совсем стемнело, и неба Энн не увидела, а только свинцовую мглу. Сбоку аллею освещали расплывающиеся круги света от фонарей. Не думать, не вспоминать! Отец сказал ей как-то: «Я очень люблю тебя, Энн, и никогда тебя не оставлю».