В недобрый день и в проклятый час

Я вдруг увидел её.

Прекрасных дам встречал я не раз,

Но дрогнуло сердце мое.

Он проснулся и увидел, как пятно солнца на стене то заслоняет, то выпускает колышимый ветром лист. Немного позже он понял, что движется не лист, а челнок в руке женщины, ткущей гобелен. Нити основы были похожи на струны, в них бил луч из прихваченного льдом окна — по-весеннему яркий, и такие же яркие краски расцветали под проворным челноком на гобелене: голубое небо и яркое чистое солнце на нём, а ниже облака…

Женщина ощутила взгляд и повернула голову, лица Имриру было не разглядеть, зато солнце осияло её фигуру, вскинутые руки и голову в легкой дымке белой кисеи. Почему-то Имриру вспомнилась мама. Он был уверен в том, что она была, и в своем имени — пожалуй, больше ни в чём.

— Ты проснулся? Как ты себя чувствуешь?

— Где я?

— В ратуше. Ты не помнишь?

Женщина озабоченно положила руку ему на лоб.

— Ты был в беспамятстве три дня. А лекарь твердит, что всё в порядке. Может, ты ударился головой.

— Может… — ему было лень двигаться, и не хотелось, чтобы она убирала руку. Хотя она оказалась старше, чем ему думалось — женщина в расцвете лет. Она хорошо улыбалась, не только лицом — глазами. И глаза спокойные, карие — как два лесных озера. Словно он заглядывал в них когда-то…

— Нет, не помню!

— Тише, — она зажала ему рот теплой ладонью, ладонь пахла шиповником и немного дымом. — Отдыхай, ты скоро поправишься.

— Кто я?

Сон заволакивал, и Имрир не мог ему сопротивляться.

— Мальчишка потерял память. Милосердная!..

А может, это и к лучшему. Тогда, в господе, после его гордых и опрометчивых слов, когда всё, как при вспышке молнии, стало ясным Хели, первой мыслью было схватиться за арбалет.