Стражники скрестили перед Мэем оружие, он с силой оттолкнул их.

— Стой!

Саент всей медвежьей тяжестью повис на Мэе, но тоже отлетел в угол. Мэй сейчас готов был сражаться со всем светом, лишь бы очутиться у постели жены.

— Ты заразишься! Дурень! Двуречье…

— А плевал я на Двуречье!

Саент облапил Мэя, и они, тяжело дыша, несколько минут пытали силы друг друга. Мэй уже не был тем хрупким мальчиком, которого с легкостью отшвырнул когда-то краснорожий барон, но и Саент набрал тяжести и силы, и они были почти равны теперь.

Испуганный стражник, боясь сказать слово, вытирал кровь, текущую из носа.

— Леший с тобой! — выхакнул Саент. — Иди. Медведь Сирхонский…

Мэй расслабленно улыбнулся. Если Саент шутит, все не так плохо.

Свечи горели на консоли, отгороженной легонькой сунской ширмой с гибкими ветками остожника и пышными цветами на желтой бумаге. У постели горбилась сиделка. Заснула с лицом, полуприкрытым черными вьющимися волосами, вышивка сползла с колен. Стараясь не потревожить, Мэй обошел ее и склонился над Хелью, разглядел ее хрупкое личико на полосатой подушке, осененное серым узором морны, худую руку, лежащую поверх кожаных и меховых одеял. Хотя в покое было тепло. Мэй испытал жалость и ужас и, наклонясь, поцеловал бьющуюся на виске жилку и старый, оставшийся с казематов Тинтажеля, шрам.

В окно вливался голубоватый полумрак — близился рассвет.

Болезнь непостоянна, как и всякая женщина, и через недолгое время поветрие закончилось, как началось, так и не выйдя за пределы Хатана. Виновные в измене слуги Предка были убиты, и Храм стоял темным призраком самому себе. Впрочем, люди, одолеваемые насущными заботами, казалось, о нем забыли. Ждала жатва, и для ежегодных торгов были раскинуты шатры под городом. Хель, бледная, похожая на тень, не могла оставаться в тесных коридорах ратуши, и Мэй купил для нее светлый дом с садом на окраине столицы, подальше от кожевенной слободы, где Хозяйка медленно выздоравливала, избавленная от забот и волнений.