Лана, чуть прихрамывая, подошла к магнитофону и перемотала пленку. Заиграл вальс Шопена. Она, закрыв глаза, наслаждалась прекрасной мелодией. Сегодня девушка попыталась оградить себя от лишних слез и не поставила пленку балетных шедевров. Чайковского, например. Это был любимый композитор мамы, мама любила наблюдать, как дочь танцует под удивительную музыку этого русского гения. Но сегодня не нужно Чайковского. Он стал бы лишь горьким напоминанием о том, как многое изменилось в жизни за короткий срок со дня их вечной разлуки.

Ах, мама, дорогая, может быть, даже к лучшему, что ты никогда не узнаешь о том, что твоя дочь, в светлую звезду которой так верили родители, никогда не будет танцевать ни под музыку Чайковского, ни под какую другую. Как бы переживала мать эту трагедию гибели их общей мечты!

Но, возможно, еще серьезней было то, что натворил отец. Дочь очень любила отца, но тот нередко раздражал ее своими странными выходками.

Лана взяла себя в руки и сосредоточила внимание на восьми малышках. Всем им было не больше шести лет. Они стояли в ряд, спиной к зеркалу и казались миниатюрными воплощениями Ланы в своих розовых трико и таких же балетных туфельках. Но в отличие от учительницы с ее густыми черными волосами, доходящими до середины спины, волосы детей были светлее и мягче — белые, каштановые, рыжеватые.

Занятия близились к концу, когда Лана заметила за стеклянной дверью мужчину, нервно мерившего шагами приемную. Человек походил на новоиспеченного отца, ожидающего известий в родильном доме. Странный тип. Откуда он? Кажется, со всеми родителями своих учеников учительница знакома.

Урок шел своим чередом. Но все-таки присутствие человека за дверью выбивало из привычного ритма. И ожидающим своих детей родителям, судя по всему, тоже было не по себе. Даже когда тот прекратил свое шатание из угла в угол и сел наконец, он оказался в центре внимания присутствующих. Чей он отец? Что он так мечется? Чем недоволен?