Однажды, вернувшись утром с очередной вечеринки, она с удивлением увидела в гостиной отца, который ее явно поджидал.

— Давай поговорим, Люси, — мягко сказал он.

Люсинда подняла на него большие темные глаза, опушенные длинными черными ресницами, и, сбросив элегантные лодочки, опустилась в уютное кресло, обитое светло-бежевым велюром.

Блэр невольно залюбовался тоненькой фигуркой дочери, обтянутой переливающимся темно-синим платьем из шелка, нежным овалом лица, полными яркими губами и вздохнул:

— В чем дело, па? — спросила девушка.

— Дорогая, ты знаешь, как я тебя люблю, — начал отец. — Ради Бога, не думай, что я тебя в чем-то упрекаю, но, мне кажется, тебе пора подыскивать работу. Неужели тебе не надоело развлекаться? Удовольствие удовольствием, но, как говорится, делу — время, потехе — час. Или я не прав?

И отец стал рассказывать о каком-то мистере Томасе Райсе, сыне своего хорошего друга, который занимает солидное положение в некоей перспективной компании, и хорошо бы…

— Может, отложим до завтра, а? — перебила отца Люсинда, зевая. — Я так устала и хочу спать. — И поцеловав отца, она направилась наверх в свою комнату.

Однако Блэр не отступился и, полагая, что вода камень точит, несколько недель подряд убеждал дочь пойти к Томасу Райсу, который, как он говорил, сделал себя сам. У Люсинды сложился образ унылого молодого человека, который, набирая вес в обществе, только и занимается тем, что кует деньги.

Однако босс оказался довольно привлекательным высоким мужчиной лет тридцати, с холодными голубыми глазами, густыми темными волосами и чуть насмешливым изгибом красивого рта. Правда, приняв девушку секретарем, Томас Райс проявлял жесткость, был немногословен, требовал от новой сотрудницы четкости и аккуратности.

Синди отлично владела машинописью, знала делопроизводство. Работа даже стала ей нравиться, пока…