– Ты правильно сделал, что уехал отсюда несколько лет назад, – тихо сказала Кейт, когда они ехали обратно. Она делала вид, что не замечает слез, лившихся по щекам Питера. Ей хотелось только одного – добраться до Нью-Йорка как можно быстрее. – Питер, здесь тебя ничто не держит, – твердо добавила она.

Он хотел было возразить жене, сказать ей, что она не права, но он знал, что это не так, что Кейт все правильно почувствовала, и теперь ему не оставалось ничего другого, как испытывать чувство вины. Он больше не принадлежал своей родине. Он никогда ей не принадлежал.

И когда в Чикаго они сели в самолет, он почувствовал облегчение, прокатившееся по его телу сладкой волной. Ему снова удалось сбежать. На каком-то глубинном душевном уровне он страшно боялся того, что отец оставит ферму ему и он будет вынужден управлять ею. Но отец оказался мудрее, чем думал Питер, и лучше него знал, что его сыну это не нужно. Родительская ферма больше не волновала Питера Хаскелла. Она ему не принадлежала и не могла его поглотить, чего он так страшился. Наконец-то он был свободен. Теперь это была головная боль для Джека и Мюриэл.

И когда самолет, оторвавшись от земли, взял курс на аэропорт Кеннеди, Питер вдруг понял, что сама ферма и все, что она собой символизировала, осталось позади. Оставалось надеяться только на то, что вместе со всем этим он не потерял и сестру.

Во время полета он молчал и в течение нескольких последовавших после этого недель так же молча оплакивал своего отца. Питер почти не делился своими переживаниями с Кейт, по большей части из-за того, что она, как ему казалось, не хочет этого слышать. Пару раз он позвонил Мюриэл, но она всегда была занята детьми или помогала Джеку по хозяйству.