Круп тощего, жилистого коня больно ударял Анастасию в грудь, и видела она лишь узкую степную дорогу да клубящуюся над нею пыль.

Эта пыль забивалась пленнице в нос и рот, так что трудно было дышать. Отвратительный запах пота и немытого мужского тела проникал, казалось, в самые легкие. Молодую женщину вырвало, на что наездник не обратил никакого внимания.

Сколько времени продолжалась скачка, она не могла сказать. Лишь подумала, что, наверное, никогда не кончится. И потеряла обо всем представление, уйдя в спасительное забытье.

Все когда-нибудь кончается, и Анастасия, ещё лежа поперек коня, пыталась убедить себя, что ей просто снится страшный сон. Из тех самых снов последних дней. Вот сейчас остановят коня, снимут её, поставят на землю, и знакомый, родной голос князя Всеволода скажет:

— Опять, горлинка моя, дурное приснилось?

Ее сняли с коня, но не поставили на ноги, а сбросили наземь, как мешок с тряпьем.

Все тело у молодой княгини болело, во рту было сухо и противно. Она даже не подняла голову, а так и лежала, прислонившись щекой к теплой пыли и закрыв глаза. Ей хотелось только одного: умереть!

Вокруг раздавались непонятные гортанные голоса, шумно фыркали верблюды… Она ещё никогда не видела их, но почему-то догадалась: верблюды! Без умолку стрекотали кузнечики.

Кто-то спокойный и властный отдал приказ на незнакомом языке, и её наконец подняли на ноги. И в тот же миг все смолкло. Даже кузнечики, казалось, испугались чего-то и прекратили свой неумолчный стрекот.

Стоявший перед Анастасией немолодой человек — он никак не был моложе её батюшки — с широким смугло-желтым лицом внимательно разглядывал её маленькими, глубоко посаженными глазками-щелочками.

Он сказал что-то почтительно окружавшим его мужчинам, и к Анастасии кинулись сразу трое. Они стали срывать с неё одежду: мужскую, с косым воротом рубаху, кольчугу, штаны. И все бросали на землю. Кроме кольчуги. Ту передали главному. Он уважительно повертел её в руках, перебирая пальцами тонкие металлические кольца. Что-что, а ковать урусы умели!