Наконец, появилась Белл.

– Тебе надо от моего имени поговорить с мисс Лилиан, Кэсси, – сказала она, вытаскивая из мятой пачки длинную тонкую сигарету, – скажешь ей, что сегодня я прийти не смогу, – ее руки дрожали, она с трудом зажгла спичку, с трудом прикурила, – скажешь, мол, больна.

– Ну, мам, мисс Лилиан еще месяц назад решила устроить барбекю. Ребята в школе говорят, что Кинлэн Гэллахер Приглашал всех и каждого.

Сквозь сигаретный дым Белл смотрела на Кэсси.

– Я никаких приглашений не получала. А ты?

– Нет, но...

– Значит, всех он, черт побери, не приглашал, что, разве нет? – Белл глубоко затянулась. – К тому же, доченька, у меня действительно жуткая слабость, приступ, как обычно. Так что будь умницей и сделай своей мамочке это одолжение, ладно? Ты можешь позвонить из автомата на заправке.

«Приступы» у матери бывали постоянно, сколько Кэсси себя помнила. И также постоянно она все прощала матери. Вранье, нытье, обманы – все это было старо как мир.

Кэсси боялась, что если Белл не появится в доме Гэллахеров, где она работала горничной, ее в два счета уволят. В очередной раз. А этого они не должны допустить. Матушкины медицинские счета за последнюю зиму слопали все их сбережения, и теперь они были должны не только доктору, но и лавочнику, и хозяину квартиры. И если Белл потеряет работу сейчас, им опять придется жить на пособие. А в этой точке земного шара это приравнивается к попрошайничеству, ниже опуститься, по здешним меркам, уже невозможно.

– Может, ты чайку выпьешь? – девочка взяла со стола треснувшую глиняную кружку. – Я сахару много положила, как ты любишь. Желудок это смягчит, голове станет легче.