Магдалена отвела взгляд от братьев Муньос и посмотрела в сверкающие темно-синие глаза своего волшебного принца. Вспомнив, как только что бесстыдно шпионила за ним, она почувствовала, как зарделись от жара ее щеки, и ответила: Вы Диего Торрес.

– У вас передо мной преимущество. Я не знаю вашего имени.

Несмотря на ее растерзанный вид, он заметил, что на ней хорошо сшитое зеленое шерстяное платье, а запачканные в связи ботинки из лайки. Он ждал ответа.

– Я Магдалена Луиза Вальдес. Мой отец владеет этими землями. Она сделала величественный жест в сторону севера. Ее детское чувство вины переплеталось с незрелой еще гордостью. Гордость, алчность и эти ничего не стоящие болотистые земли – вот все, что осталось у семейства Вальдесов.

– А как получилось, что дочь дворянина бродит по окрестностям одна-одинешенька?

Они были сыновьями нашего соседа. Благородных кровей, – презрительно добавила она, уклоняясь от его вопроса. – Я видела вас много лет назад, когда двор их величества находился в Кордове. Вы там были с вашим отцом, доном Бенджамином. Тогда вас звали Аарон, – тихо произнесла она, бросая благоговейный взгляд на его бронзовое лицо. Припоминая жену Вальдеса, донью Эстреллу, эту интриганку, одну из трастамарских шлюх, он холодно сказал:

– Меня и сейчас зовут Аарон.

– Вы не должны так говорить, а то святая палата…

– Вы говорите так, словно повторяете слова моего отца, – перебил ее Аарон. – У меня долг перед моей страной, и это единственно верная религия, если отказаться от закона Моисеева. Вы донесете на меня в инквизицию? – спросил он с презрительным удивлением в голосе. – Что ж, жалкая плата за спасение вашей жизни.

Магдалена задохнулась от возмущения:

– Конечно нет! Я вам в высшей степени благодарна, а братьев Муньос всегда ненавидела. Все вас сочтут героем за то, что вы убили их.

Аарон усмехнулся с недоверием:

– Позвольте мне в этом усомниться. Когда марран убивает сына древнего христианина-дворянина, его все равно обвинят, и не важно, что послужило причиной. Вы вряд ли сможете стать свидетелем, чтобы подтвердить мою доблесть, не рискуя своей репутацией, – задумчиво сказал он. Она была еще ребенком и что могла знать о морали ее матушки?