«На то весь спектакль и рассчитан», — подумала Даша, но вслух удивилась:

— А как же Марьяш? Зачем с ним-то портить отношения?

А хрен мне на них положить! — лихо подмигнул ей Оляля и, отодвинув простыню, склонился в шутливом поклоне. — Проходите, сеньора. Сюда всяким Пистолетовым и Манькам-Танькам путь заказан. У меня тут все вместе — и молельня, и кумирня, и алтарь…

Он придержал простыню и отпустил ее, словно загородился от всего, что уже не принадлежало ему. Сюда не долетали звуки суетного мира, тут не толкались в очереди корысть и обман. Здесь сохранился кусочек того душевного пространства, где Грише Оляле было легко и спокойно. Но как же он мал оказался и как ничтожен этот кусочек — уголок, отгороженный столь ненадежным занавесом, как простыня.

Даша огляделась. Небольшой круглый столик на одной ножке, такие раньше стояли в будуарах, притулился у подоконника. Его закрывала пожелтевшая от времени, вязанная крючком кружевная скатерть. На ней в керамической вазочке — букетик сухих цветов, а слева от окна полотно — картина, тоже прикрытая простыней.

Она взяла вазочку в руки и удивленно покачала головой.

— Эдельвейсы? Откуда?

Оляля подошел к ней, коснулся сереньких, невзрачных лепестков пальцами.

— Гляди, насколько совершенное создание. Не яркостью берет, собака, не запахом, а смотришь, и взгляд не оторвешь. — Он поднял глаза на Дашу. — Я ведь думал, эдельвейс — это что-то вроде Каменного цветка Бажова. Красоты неописуемой! Попросил одного знакомого, он на Кавказе в командировке был, привезти хотя бы один цветочек. Привези, тятенька, Олялюшке аленький цветочек! — пропел он дурашливо. — Вот и привез. Я посмотрел и расстроился, у нас этого добра повсюду на холмах да в скалках хоть пруд пруди. Вот так всегда получается, ищем за тридевять земель, а у себя под ногами не замечаем.

А я знала, — сказала Даша, — мне Дмитрий Олегович рассказывал.