Ник и сам не имел ни унции лишнего жира, но рядом с ним чувствовал себя настоящим бегемотом. Командир излучал уверенность и твердо соблюдал установленные самим же собой правила, что Ник весьма ценил. И хотя у Ника было разрешение на оружие, Соренски было не по себе, а этого он допустить не мог и поэтому заранее вынул обойму. Поздоровавшись с пилотом, он уронил обойму в его протянутую руку.

– Рад снова видеть вас, Ник.

– Как себя чувствуете сегодня, Джим? Соренски улыбнулся:

– По-прежнему опасаетесь, что меня хватит инфаркт прямо в воздухе?

Ник пожал плечами, чтобы скрыть смущение.

– Что-то вроде этого. Согласитесь, все может случиться.

– Верно, но я не единственный на борту, кто способен посадить самолет.

– Знаю.

– Но вам от этого не легче, верно?

– Не легче.

– Вам столько приходится летать, пора бы и привыкнуть.

– Я и сам так думал, но ничего не получается.

– А ваш шеф знает, что вы испытываете каждый раз, когда очутитесь в самолете?

– Конечно. Но он, видите ли, садист. Соренски рассмеялся.

– Сегодня все пройдет как по маслу, – пообещал он. – Не хотите прокатиться до самого Лондона?

– Лететь через океан? Никогда в жизни! Желудок его снова сделал сальто-мортале.

– Я собираюсь домой.

– Неужели никогда не были в Европе?

– Пока нет, подожду, когда туда проложат шоссе. Пилот мельком взглянул на обойму.

– Спасибо, что отдали. В сущности, я не имею никакого права просить о таком.

– Но вам не по себе при мысли о заряженном пистолете на борту, а я не желаю, чтобы первый пилот нервничал в полете.

Ник попытался протиснуться мимо Соренски и устроиться на своем месте, но командиру хотелось поболтать.

– Кстати, где-то с месяц назад я прочел в газете, как вы спасли жизнь бедному мальчишке. Весьма интересно было узнать о ваших родных и лучшем друге-священнике… странно, что вы пошли в жизни разными дорогами. Вы носите значок, а он – крест. Поверьте, я горжусь нашим знакомством.