Уши Тома резанул хриплый скрипучий смех, такой же резкий, как звуки выстрелов в ночной тишине.

– Нет, не сержусь. Скорее смущен. Надеюсь, вы понимаете, что невозможно получить отпущение за грехи, которых еще не успели совершить. Прощение дается лишь тем, кто осознал ошибки, искренне о них сожалеет и готов исправиться.

– Но, отец, вы еще не знаете, в чем заключаются мои грехи, как же можете отказывать мне в отпущении?

– Перечисление грехов ничего не меняет.

– Ошибаетесь. Год назад я признался священнику в том, что собираюсь сделать, но он не поверил, пока не стало слишком-поздно. Не совершите такой же ошибки.

– Откуда вам известно, что священник не поверил?

– Он даже не попытался меня остановить, вот почему.

– Сколько времени вы принадлежите к католической церкви?

– Всю жизнь.

– В таком случае вы знаете о тайне исповеди. Обет молчания свят. Каким же образом он сумел бы остановить вас?

– Он мог найти способ. Тогда я только… тренировался и вел себя крайне осторожно. Помешать мне было легче легкого, так что во всем виноват он, а не я. Теперь все куда сложнее.

Том отчаянно старался понять, что имеет в виду незнакомец. Тренировался? Но в чем? И каким образом священник мог ему помешать?

– Я думал, что сумею сдержать, – продолжал кающийся.

– Что именно?

– Потребность, желание.

– Нельзя ли немного подробнее?

– Ее звали Миллисент. Милое старомодное имя, не считаете? Друзья звали ее Милли, но я предпочитал Миллисент. Правда, я и не был тем, кого можно назвать другом.

И снова взрыв смеха прорезал неподвижный воздух. На лбу Тома выступили крупные капли пота, хотя по спине прошел ледяной озноб. Он боялся того, что может услышать, но все же был обязан спросить:

– Что случилось с Миллисент?

– Я разбил ее сердце.

– Не понимаю.

– А что, по-вашему с ней случилось? – нетерпеливо бросил мужчина. – Я убил ее.