Трудно помнить, что он — сын благородной женщины. Особенно с такими взглядами.

Они намного лучше смотрелись бы в спальне, чем в салоне.

Грин сделала себе мысленную отметку посмотреть, кто был ответственен за его линию предков. Судя по его глазам, она сказала бы, что Санторини.

Если ребенок имел природную предрасположенность к музыке, грани его таланта могли быть усилены, если он так желал, чтобы анализировать и увеличить до предела этот талант в любом выбранном им направлении. Предрасположенность к такому таланту, конечно же, передавалась им своему потомку. Грин слышала, что подарочки также годились для использования и в других, более интересных областях.

Немногим женщинам выпала огромная удача воспользоваться выгодой от изобретения Санторини.

Существующие примеры ее работы были чрезвычайно редки.

А это многократно повышало цену ложа Джорлана.

Грин по-настоящему заинтересовалась.

В то же время, мужчины рода Рейнардов славились как чувственные от природы создания — возможно, он был не Санторини. Возможно, просто сам по себе.

В любом случае он был бунтующим сочетанием для возбуждения. Именно то, что она обожала. И к тому же весьма редкостным образчиком. Как жаль, что она не в сфере действия Сезона. Она могла бы соблазниться предложить ему цену скрепления.

— Вы знакомы с Герцогиной, — он казался удивленным. Она была намного моложе обычных бабушкиных друзей. Он предположил, что ей около тридцати четырех — тридцати пяти лет по Форусскому счету.

— Достаточно хорошо. Мы хорошие друзья, наши семейные отношения продолжаются со времен Корабля-Семени.

— Я не встречал вас дома.

— Нет. Я подозреваю, что Аня хорошенько прятала тебя, всякий раз, когда приезжала я, — Грин мягко рассмеялась, красивым чистым, как будто хрустальным смехом. — Сколько тебе сейчас, Джорлан? Двадцать три? Двадцать четыре?