Легкая улыбка тронула ее лицо, в глазах появилась нежность, но Шаннон не видела этого.

- Он был такой милый. Усадил в кресло, хотя я была вся в грязи, накрыл ноги одеялом, потому что меня била дрожь. И держал за руку, пока я не перестала реветь и слезы не высохли у меня на лице. Он не отпускал меня, упрашивая пойти с ним вечером пообедать в знак примирения, и я наконец согласилась...

"Наверное, все это очень романтично, - думала Шаннон, - но в то же время ужасно... ужасно".

- Он не знал, что ты была беременна, - произнесла она полувопросительно.

На лице Аманды появилась страдальческая гримаса - от обвинения, прозвучавшего в голосе дочери, и от нового приступа боли, пронзившего все тело.

- Нет, тогда не знал, - решительно ответила она. - Никто не знал, иначе меня бы не взяли на работу. Тогда было другое время, и беременную незамужнюю женщину на сто миль не допустили бы до такого места, где отдыхали обеспеченные люди.

- Ты играла с ним в любовь и не призналась, что у тебя должен быть ребенок, - осуждающе бросила Шаннон, не поворачивая головы.

"И этим ребенком была я", - мысленно добавила она с горьким изумлением.

Тщетно стараясь поймать взгляд дочери, Аманда заговорила вновь еще медленнее, с еще большим трудом:

- Я росла и становилась женщиной, не зная любви. Ни родительской, ни мужской. Томас был первым лучом в этой непроглядной тьме. Но луч мелькнул, словно молния, и погас. Однако его блеск все еще слепил мне глаза, когда я встретила Колина. Слепил и не давал видеть никого другого. Чувства, которые я испытывала к Томасу, перешли на ребенка, зачатого нами вместе. А Колин... Тогда я была просто благодарна ему за доброе отношение. Но потом, вскоре, я поняла: между нами что-то большее.