— Проверим и чердак, — заявил следователь и продолжил дознание: — А почему вы, госпожа Бендерецкая, утверждаете, что убийца — именно Роман Закряжный? — Он бросил жесткий взгляд на окаменевшего художника. Тот стоял у портрета Петра Великого, рядом возвышалась тучная фигура околоточного.

— Да кость-то баранья — его! — воскликнула домовладелица. — Я ее у него на кухне видела, еще подивилась — зачем она?… Да и господин Закряжный не отрицает, что кость его.

— Хорошо, хорошо. — Вирхов, плотно сжав маленький рот, оглядел собравшихся в помещении людей. Женщины застыли на стульях. Мужчины напряженно следили за беседой, стоя чуть поодаль от стола. — Можете идти к себе. И отдайте ключ от чердака моему помощнику, Павлу Мироновичу, он вас проводит.

Дородная брюнетка с пухлыми щечками, сопровождаемая застенчивым молодым человеком, покинула мастерскую.

Карл Иванович чувствовал подступающую дурноту. Полчаса назад он спускался с художником в квартиру двадцатилетней мещанки Аглаи Фоминой и тот, мыча и запинаясь, сознался, что полированная баранья кость, коей размозжен череп жертвы, находилась прежде у него. Сейчас в квартире работают эксперты, фотографы, полицейский доктор — увы, для полиции нет праздников. После дактилоскопической экспертизы очевидное — виновность Закряжного — подтвердится наверняка.

Вирхов проводил первоначальное дознание подальше от трупа: осмотреть место преступления и жертву он уже успел, а здесь, в мансарде, и просторней, и воздух чище, не стоит мешать экспертам и фотографу.

— Итак, господин Закряжный, подойдите ближе, — пригласил устало Вирхов и, дождавшись, когда подталкиваемый околоточным массивный усач переместится пред его светлые очи, спросил: — И как же ваша баранья кость стала орудием убийства?

— Богом клянусь, не знаю. — На широком лбу художника, у висков, выползая из-под жесткой черной шевелюры, набухали голубоватые жилки.