На следующий день после свадьбы оба отправились объезжать имение: Хью на крепком гнедом мерине, а Розамунда — на снежно-белом пони с черными гривой и хвостом. Хью был поистине потрясен, обнаружив, как много знает девочка о своих владениях. Она очень гордилась Фрайарсгейтом и показала мужу зеленые луга, по которым бродили овцы, и плодородные пастбища, где коровы щипали траву под осенним небом.

— Дядя делился с тобой знаниями? — расспрашивал он.

— Никогда, — вздохнула Розамунда. — Для Генри Болтона я всего лишь собственность, которой следует управлять, чтобы он, в свою очередь, мог заполучить Фрайарсгейт.

— Откуда же тебе все так хорошо известно? — удивился он.

— У моего деда было четверо сыновей, — начала девочка. — Отец родился третьим, но первые два были незаконными и появились на свет до женитьбы деда. Дядя Генри — самый младший. А старший — дядя Эдмунд. Мой дед любил всех детей, но больше всего — Эдмунда и Ричарда. Дядя Генри родился, когда моему отцу исполнилось пять. Говорят, что дед не делал различия между сыновьями, кроме разве того, что именно мой отец был объявлен законным наследником. Эдмунду и Ричарду даже позволили носить фамильное имя. Дядя Генри ненавидит их, особенно Эдмунда, потому что дедушка любил его больше всех.

Дед отдал Ричарда церкви, чтобы искупить свои грехи.

Он стал монахом в аббатстве Святого Катберта, что неподалеку от Фрайарсгейта. Эдмунда дед сделал своим управителем, когда тот вырос, а старый управитель умер. Дядя Генри не посмел выгнать старшего брата, ибо Эдмунд слишком много знает о Фрайарсгейте. Конечно, Эдмунд держится подальше от Генри, но и он, и Мейбл многое мне объясняли.

— Мейбл? Кто это?

Еще одно новое имя.

— Моя нянюшка, — объяснила Розамунда, — и жена Эдмунда. Она — единственная мать, которую я знала. Свою я почти не помню, хотя, говорят, она была милой и доброй, но так и не окрепла после того, как родила меня.