— Да нет, ничего. Тебе идет даже, знаешь. Шарм какой-то…

— Ну да, — с прежним равнодушием ответила она, и Алексей в очередной раз подумал о том, что этому ребенку, похоже, все по барабану.

А она как будто услышала это слово «ребенок», прочитав его мысли, и тут же, в доказательство обратного, ее рука нырнула под горловину кофточки, натянув на плечо спустившуюся вниз бретельку от невидимого бюстгальтера.

— Тебя, кстати, как зовут-то? — спросила она снова и уставилась на него так, как будто первый раз видела.

Он, поймав себя на том, что слишком уж долго думает о ее бюстгальтере, даже чертыхнувшись про себя, ответил немного смущенно:

— Алексей.

Она, видимо, заметила его смущение и истолковала его совершенно оригинальным образом:

— Да ничего, нормальное имя, У меня папу так звали,

— Ну спасибо. — Он широко улыбнулся, а она почему-то продолжала его утешать:

— И улыбка у тебя красивая. Зубы ровные такие…

— Господи, я же не лошадь! — не выдержав, он рассмеялся.

Она смотрела серьезно, без улыбки, с заметным напряжением, и он, как будто заразившись этой ее серьезной неулыбчивостью, как-то резко оборвал свой смех, снова услышал бьющиеся в оконное стекло капли.

— Ты странная какая-то. Чокнутая немножко.

— Я знаю, — спокойно, совсем не обидевшись, сказала она, как он, впрочем, и предполагал. — Мне все так говорят.

Она посмотрела на часы, висящие над липами, плавно соскользнула со стола, перебросила через плечо сумку.

Алексей вдруг понял, что за несколько минут успел привыкнуть к ее присутствию настолько сильно, что теперь ему стало как-то неуютно: стол показался огромным, на нем явно чего-то не хватало, какой-то важной и неотъемлемой детали, вестибюль — слишком пустым, и эти лица — ох уж эти лица!