Еще браслет твоей мамы, который мне прислали из Ирландии после несчастного случая, письма деда с войны из Франции — если это только можно назвать письмами: одно написано на куске картона, оторванного от коробки, но оно дошло до меня так же исправно, как будто было в конверте, и штамп почтовый на нем стоит. Его медали — он получил две, его часы, обручальное кольцо и целая связка документов: наше свидетельство о браке, метрика твоей матери и все в этом роде.

— Ты хочешь сказать, что мое свидетельство о рождении тоже там?

Молчание.

— Ничего страшного, бабушка, милая. Я его уже видела.

— Ты его видела? — резко спросила она. — Но как?

— Всего лишь копию. Просто написала в Сомерсет-хауз, чтобы мне ее прислали — я хотела взглянуть на нее сама, чтобы убедиться. Ты же знаешь: я все рассказала Джону про нас, я хочу сказать — про нашу семью. И показала ему эту копию. Ты меня понимаешь, верно?

— Да, — сказала она. — Конечно. Ты поступила правильно.

Сплетенные руки на покрывале шевельнулись:

— Тогда мне нет нужды рассказывать, что из этого документа ты ничего не узнаешь.

— Да.

Молчание. Я наклонилась и легко прикоснулась к старческой руке:

— Бабушка…

— Ну что?

— Знаешь, бабуль, я уже не школьница и мне не шестнадцать. Я успела выйти замуж и овдоветь, мне двадцать четыре года, да и люди теперь думают по-другому — во всяком случае, после войны. Ты всегда говорила, что не знаешь, кто он был, но если ты просто защищаешь меня от того, что может ранить меня…

— Кэйти, милая моя, нет. Я правда не знаю, поверь мне. Она никогда мне этого не говорила. А догадки тебе не помогут.

— Догадки? Ты о чем-то догадываешься?

Мой голос, наверное, стал резче. Бабушка взглянула на меня, потом, словно погладив рукой воздух, сказала неуверенно:

— Никто ничего не знает. Говорить-то не о чем.

— Что ты имеешь в виду? Бабушка, милая моя, ты должна сказать мне, ты обязана. У меня есть право знать все, абсолютно все.