Там он встретил Мэри Кэмпбелл, судомойку, женился на ней и, закончив работу, увез с собой на юг. Через год у них родилась дочь. В чрезвычайно нехарактерный момент поэтического настроения они назвали ее Лилиас, позаимствовав имя с одного из висевших в Холле портретов давно покойных Брэндонов. Лилиас была моей матерью. Я едва помню ее, но эти воспоминания очаровывают. Восхитительно миловидная, всегда в хорошем настроении и неизменно добрая, она протанцевала весь путь от судомойки до высокого положения горничной в Холле с легким сердцем и, судя по моему появлению на свет, с тем, что ее тезка, жившая в восемнадцатом веке, назвала бы «легкой юбкой».

Мне не говорили, кто был мой отец. Мою мать, конечно, лишили места в Холле, когда обнаружилась ее беременность. Родители, презрев предрассудки своего времени, забрали ее домой и с любовью заботились о ней и, когда пришло время, о ребенке, а Брэндоны, не говоря ни слова, предоставили садовнику и кухарке улаживать свои дела так, как они считают нужным. Что обнаружило их здравый смысл, ибо даже в те времена трудно было найти такую же хорошую кухарку, как моя бабка.

Когда мне исполнилось пять лет, умер дед. Я очень плохо помню этого спокойного, пахнущего землей великана, который в отсутствие матери брал меня с собой в обнесенный стеной сад и оставлял играть за теплицами «в помогалки дедушке», как он выражался. Вскоре после его смерти из Шотландии приехала старшая сестра бабушки — «чтобы составить ей компанию». С тетей Бетси пришли перемены.

Тетя Бетси была религиозна. Ее вера, не дававшая ей сойти с пути праведного, также обязывала ее следить, дабы и все остальные шествовали той же тернистой тропой. То, о чем раньше не упоминалось, теперь говорилось вслух и часто (как мне позже рассказывала бабушка). Розовый коттедж превратился из приюта мира в обитель Благочестия — с большой буквы. Моя мать терпела год, потом однажды ночью, вскоре после моего шестого дня рождения, она ушла.