Но тут зажегся зеленый свет, и она бросилась через дорогу, так и не успев принять нормальный человеческий вид. Однако, взглянув на себя со стороны и воочию убедившись, как изменили ее события последних месяцев, она была неприятно поражена: от былого чувства юмора и оптимизма не осталось, увы, и следа.

Уже на стоянке, вспоминая разыгравшуюся уличную сценку, она вновь испытала неловкость за свое дурацкое поведение с незнакомцем, который искренне и вполне доброжелательно попытался сгладить ситуацию и вместо раздраженных реплик обменяться веселыми улыбками. Видела бы тетя Мей, как она его отбрила! Словно никто и никогда не учил ее приличным манерам, а главное – внимательному и сердечному обращению с людьми! Меж тем бабушка была дамой старой закалки и воспитывала девушку в традиционных правилах хорошего тона, далеко не всегда подходящих современному ритму жизни.

К своему стыду, Джорджия прекрасно сознавала, что годы, проведенные в Лондоне, и нынешний продолжительный стресс далеко не лучшим образом сказались на ее отношениях с окружающими. Но теперь поздно сожалеть о грубости, проявленной по отношению к случайному прохожему, уже ничего не поправишь. А ведь она едва не кинулась за ним с извинениями, когда приветливая улыбка застыла на его лице, встретив со стороны девушки холодный и почти яростный отпор.

Джорджия отворила дверь и, усталая, вошла в дом. Посещение больницы совершенно выбило ее из колеи. Что бы ни говорили врачи, чувство страха не притуплялось, потому что она видела, как бабушка с каждым днем худеет, а ее бледная кожа становится все прозрачнее. В то же время от больной веяло каким-то нездешним душевным покоем, и эта просветленность смертельно перепугала Джорджию, ей казалось, что тетя Мей все больше и больше отдаляется от нее, словно воспаряет над обыденностью, над привычным течением жизни…