Несмотря на дружное недовольство родственников, он продал имение, уже не соответствующее его представлениям об ином стиле жизни, и в тридцать девять лет обменял его на более основательные политические поля Вестминстера и Суррея. Престарелый отец, потерявший надежду на то, что единственный оставшийся в живых сын, как и он сам когда-то, а еще раньше — его отец, посвятит себя заботам о семье, был так потрясен его решением, что никогда больше с ним не разговаривал. Было бы непростительно поменять доставшееся наследство даже на всю Шотландию, а уж о каком-то Суррее и говорить нечего!

Урхарт так и не привык к незатейливой речи своих избирателей, и с каждым часом настроение его падало. Уже восемнадцатое заседание, на котором он успел побывать в этот день! Безмятежная улыбка, задействованная с раннего утра, давно уже превратилась в жесткую гримасу. До закрытия избирательных участков оставалось всего сорок минут, и его рубашка под костюмом фирмы «Савиль Роу» стала мокрой, хоть выжимай. Нужно было, конечно, надеть один из старых костюмов — этому уже не вернуть прежнюю форму. Он устал, прескверно себя чувствовал и терял терпение.

В последние годы он проводил в своем избирательном округе все меньше и меньше времени, и чем меньше он в нем бывал, тем с меньшим энтузиазмом принимали его капризные избиратели. Поездка в зеленые пригороды, казавшаяся недолгой и приятной в тот раз, когда он впервые отправился на собрание избирателей, где выдвигалась его кандидатура, теперь отнимала куда больше времени. Это впечатление усиливалось по мере его продвижения вверх по политической лестнице — от заднескамеечника к различным министерским постам и затем к посту Главного Кнута, пользующегося правом участия в заседаниях кабинета министров. Во всем правительстве не найдется и двух дюжин постов, столь же влиятельных, как этот. Его великолепный офис располагался в доме 12 по Даунинг-стрит — рядом с офисом самого премьер-министра.