Когда она притормозила, все повернули головы и мрачно уставились на нее.

Один из полицейских подошел к ее машине:

– Мисс Джеймс?

– Да, – сказала она осторожно.

Сверившись с записями в своем блокноте, он переспросил:

– Мисс М. Джеймс?

– Да. Гита.

– Гита? – недоверчиво переспросил он.

– Да. Уменьшительное от Милгиты. Что произошло, констебль?

Его сочувственная улыбка больше походила на гримасу.

– Лучше сами взгляните.

Внезапно ощутив легкую дурноту от тревоги, она выбралась из машины. «Лживая дрянь», – было выведено на фасаде ее дома большими ярко-алыми буквами. Жирная красная краска кое-где дала потеки – словно кровь струилась по светлой стене. Это выглядело страшновато.

Какое-то время все молчали.

– Ему, кажется, нравится работать с краской, – невпопад пробормотала Гита. – Перед этим моя машина была залита желтой краской. А в почтовый ящик как-то вылили синюю. Когда это случилось?

– Точно не знаем. Патрульная машина проезжала мимо дома после полуночи, тогда еще ничего не было. Ваша соседка позвонила нам совсем недавно. К сожалению, мы не можем вести наблюдение постоянно. – Полисмен словно бы извинялся. – Людей не хватает.

– Я понимаю. – Глубоко вздохнув, Гита повернулась к молодому констеблю: – В любом случае спасибо.

Он беспомощно развел руками:

– Мы ничего не можем поделать, понимаете?

– Понимаю. С угрожающими звонками было проще, – сказала она с жалкой улыбкой, хотя ей давно уже было не до смеха. – Но он все больше входит во вкус. Сначала угрозы по телефону, затем гнусные письма в почтовом ящике. И если бы телефонная компания по моей просьбе не начала перехватывать звонки, а почта – письма, то, возможно, ему не пришлось бы прибегать к настенной живописи.

– И я ведь абсолютно ничего не слышала! – воскликнула Дженни, ее соседка. – Мне так жаль, Гита.

– Ты тут ни при чем. Но хотелось бы узнать, чем я так провинилась? Кому, интересно, я так насолила? А вы идите, – обратилась она к полицейским. – Все равно ведь ничего не можете поделать, верно?