— Отпусти его! — приказал Рауль. — Отпусти его, Жильбер, или, клянусь Господом и Богоматерью, ты пожалеешь!

— Отпусти его! — передразнил Жильбер. — Да он может идти на все четыре стороны, как только эта старая ведьма приведет сюда дочь, не раньше. Ты что, Рауль, ополоумел?

Юноша понял, что тратить слова бесполезно. Он молча поехал к пленнику, вытаскивая из-за пояса нож, чтобы перерезать стягивающие того веревки.

Как только до Жильбера дошло, что младший брат не шутит, он прекратил смеяться и сердито заорал:

— Назад, дурак! Руки прочь от моей добычи! Эй, вы, там! Стащите-ка его с коня!

Один из слуг бросился выполнять приказ. Рауль вынул левую ногу из стремени, изо всех сил пнул прямо в лицо нападавшего и сбил его с ног. Никто больше не сделал ни одного движения, чтобы приблизиться к нему, потому что, хотя громилы и состояли на службе лично у Жильбера, они усвоили, что должны слушаться и других сыновей Юбера д'Аркура.

Видя, что никого рядом нет, Рауль наклонился и перерезал веревку, которой несчастного привязали к дереву. Человек этот был или мертв, или в глубоком обмороке: глаза закрыты, лицо в кровоподтеках, посерело. Когда Рауль разрезал веревки, он, как сноп, свалился на землю, да так и остался лежать.

Жильбер уже было пришпорил коня, но увидев удар, отбросивший его слугу назад, хлопнул брата по плечу и, вместо того чтобы, как всегда при ссорах, бушевать и богохульствовать, почти ласково произнес:

— Клянусь крестом, прекрасно сделано, петушок! Ей-богу, даже не знал, что ты на такое способен. Но пойми, грязный крепостной прятал от меня свою дочь всю эту неделю, и я был просто вынужден избить его, пока не узнал, где скрывается красотка.

— Убери от меня свои грязные лапы! — рявкнул Рауль. — Если бы в Нормандии жизнью правили законы справедливости, тебя бы, пес, следовало повесить! — Он скользнул со спины Версерея и склонился над крестьянином. — Кажется, ты убил его!