— Мне снилось, что я родила дерево, а не дитя.

— Не беспокойся, дочка, — ответила Дуксия, — у женщин в это время всегда бывают какие-то фантазии.

Герлева поплотнее закуталась в шкуру.

— Когда я заснула, — глухо проговорила она, — то увидела перед собой две страны: нашу, Нормандию, во всей ее мощи, и английскую Саксонию за серыми водами.

Она высвободила из-под шкуры руку и указала в том направлении, в котором, по ее представлению, находилась Англия. Медвежий мех соскользнул с плеч, но женщина, казалось, больше не чувствовала холода. Глядя на мать странно поблескивающими в мерцании свечей глазами, Герлева продолжала:

— Растущее из моего лона дерево раскинуло огромные ветви, будто это были руки, которые могли хватать и крепко держать, и ветви эти росли до тех пор, пока в их тени не скрылись и Нормандия, и Англия.

— Ничего не скажешь, странный сон. Слушай, отец уже, наверное, садится за ужин, и, если ты не поторопишься, похлебка остынет.

Но Герлева продолжала неподвижно сидеть на постели с таким выражением лица, словно смотрела на какое-то необыкновенное чудо. Внезапно она положила руки на живот и произнесла сильным и звонким голосом:

— Мой сын станет королем. Он будет завоевывать и править, под его рукой окажутся и Нормандия, и Англия — точно так, как во сне они распростерлись под ветвями дерева.

Дуксия сочла ее слова полнейшей чепухой и уже собиралась было произнести что-нибудь успокаивающее, когда Герлева выпрямилась и закричала, все ее мышцы напряглись, пытаясь совладать с внезапной болью.

— Мама! Мама!

Дуксия бросилась к дочери, и обе позабыли и про сон, и про его толкование.

— Успокойся, дочка! Это еще только начало, будет и похуже, прежде чем родишь, — приговаривала мать. — Сейчас пошлем за соседкой Эммой, большой мастерицей принимать роды. Она помогла стольким малышам появиться на свет, что ты и представить себе не можешь. Лежи смирно, у нас еще есть время.