Но еще более ужасной, чем мать, была странная бабка, всегда одетая в прокисшую черную одежду. Из большой черной бородавки на подбородке у нее росли волосы, которые и гипнотизировали меня, и вызывали отвращение. Жанне постоянно приходилось защищать меня от своей матери и бабки.

Иногда я выходила с Жанной на улицу, но вряд ли это нравилось мне больше, чем оставаться в комнате. Хорошо было, конечно, выйти из этого подвала, уйти от этих людей, но я очень мерзла на улице, стоя возле Жанны и держа в руках букетики фиалок или других цветов, и руки мои краснели и покрывались трещинами.

Это было драматическое возвращение домой, и я помню каждое мгновение этого события. Мы проехали мимо большого дома под названием Эверсли-корт, где, как сказала Дамарис, жили мои прадед и прабабушка, и остановились у Довер-хауса, где жили Дамарис и бабушка с дедушкой. Они очень обрадовались нам. Бабушка выскочила из дома, и, увидев Дамарис, радостно крикнула что-то, подбежала к ней и прижала к себе, словно не желая отпускать. Потом она увидела меня и, взяв на руки, заплакала.

Потом к нам подошел мужчина, это был дедушка, и стал целовать Дамарис, а потом меня. После этого мы вошли в дом, и все заговорили разом. Джереми неловко стоял в стороне, и поскольку казалось, что все забыли о нем, я подошла к нему и взяла за руку, чтобы напомнить им о его присутствии. Бабушка сказала, что мы, должно быть, голодны и она распорядится об обеде.

Дамарис объявила себя слишком счастливой, чтобы думать о еде, но я сказала, что можно быть и счастливой, и голодной одновременно, и все засмеялись.