Он тряхнул головой.

— В общем, не жилет, а целая кладовка. Все под рукой, сигареты, закусон, а сюда… обмыть, как говорится, чтобы долго носить, — от неуловимого движения его пальцев в боковой внутренний карман словно бы в самом деле скользнула бутылка.

Он завернул покупку в бумагу, вложил в пакет и протянул ей, нежно коснувшись запястья.

— Зря расстаемся!

— Может быть, — грустно сказала она. — Всего доброго.

— Будь здорова, голубка, — нежно попрощался он.

В субботу с цветами и с ярким пакетом в руке она позвонила в знакомую дверь. Открыл Павел, плотный, уютный. Они обнялись. Ирина развернула свой дар. Из внутреннего кармана торчала бутылка «Смирновской», во внешнем блестели пачка сигарет, где-то тарахтели охотничьи спички.

— Ух, ты! — усмехнулся Павел. — Карман на кармане. Я в них не запутаюсь?

— Семнадцать штук с рюкзачком для одеяла.

— Не слабо.

Он подергал клапаны с липучками, расстегнул и застегнул молнии, надел и повернулся в обнове.

— Все под рукой, все по уму, — сказал словами продавца.

— Не тесноват?

— На свитер самый раз, — опять слово в слово ответил он.

Они вновь обнялись.

— Пашенька, — зашептала Ирина, — сорок лет — это не страшно?

— Какие сорок? Это Иван Иванычу на десятом этаже сорок, а мне двадцать пять.

— Все шутишь.

— Ну, сорок и сорок, — небрежно ответил он. — Что делать? не я первый, не я последний. Вперед и с песней!

— А я дрожу как лист.

— Стыдись, Иришка.

— Ой, Пашенька!

— Не трусь, артистка.

— Не тру-усь… Значит, не просто?

Павел посмотрел на нее ласково и серьезно.

— Ах, ты, пичуга малая, — тихо проговорил он, лучший друг ее погибшего мужа. — Смелей, Иришка. Потерявший мужество теряет все.

— А не потерявший?

— Черпает силы в каждом дне.