Через долину был перекинут длинный серебристый мост, казавшийся издали изящной игрушкой, с такими же игрушечными поездами, пробегавшими по его рельсам. Слева по ходу поезда из Москвы, за насыпью, высилась старая колокольня без навершия, с цепкие кустами и даже низенькой березкой вместо крыши; у подножья сохранились развалины церквушки да заросший старый пруд; посередине него блестела вода, скорей всего там и били ключи, давшие имя и деревне, и платформе, которая протянулась по обе стороны железнодорожного пути.

Воспитанникам лагеря запрещалось переходить рельсы к старой колокольне. Но Киску тренер отпустил с матерью до ужина.

Девочка, конечно, гордилась красотой и профессией своей мамы, но ее собственная расцветающая красота, без сомнения, занимала все ее мысли.

— Знаешь, мамочка, Витька Суворов пишет мне разные записки и даже рисует в профиль. Как ты думаешь, он любит меня?

— А как тебе кажется?

— Нисколечки. Я просто не обращаю на него внимания.

— А на кого обращаешь?

— Ни на кого. Они только о своих мышцах думают. Хвалятся, показывают.

— Навряд ли. Везде есть серьезные мальчики, с которыми интересно общаться.

Они болтали о друзьях и подругах, о тренере, о том, когда закончатся работы над фильмом, в котором снималась сейчас Ирина, и в самом деле напоминали двух сестер.

— Мамочка ты моя милая, — говорила Киска, заплетая венок из гвоздик. — Мы с тобой хорошо живем. Я тебе помогаю, да?

— Да, Киска. Ты — моя верная опора.

— Ты очень устаешь?

— Не очень. Если бы роль была по мне, я не уставала бы вовсе.

Осталась позади деревенька, раскинувшаяся на взгорье, они перебрались через насыпь и спустились к пруду.

День клонился к вечеру. Из камышовых зарослей раздавался лягушачий хор, летали стрекозы, их твердые крылья посверкивали цветным стеклянным блеском, и тяжело клонились к воде старые ивы.