Линде было нетрудно представить примерный ход мыслей подруги. И, вобщем-то, она понимала, что та права. Но, тем не менее, внутренне продолжала сопротивляться неизбежному.

- Я все понимаю, Эмили, - тоскливо промолвила Линда, - но если бы ты только знала, как противно чувствовать себя зверушкой, загнанной в угол.

- Послушай-ка, зверушка… - усмехнулась в ответ Эмили, - все обстоит совсем иначе. Я бы сказала - наоборот. У зверушки только сейчас и появилась возможность выбраться из угла. Господи, речь ведь не идет о каком-то постороннем доброхоте. С чего ты взяла, что зазорно принять помощь от родного дяди?

- Эмили, о чем ты? Прекрасно сама знаешь, как обстоит дело, и продолжаешь твердить свое. Он же мне вовсе никакой не дядя! Он мне совершенно не родной! Всего лишь сводный брат папы… Даже дальней родней его не назовешь.

Эмили по- прежнему выражала невозмутимое спокойствие, не сказав при этом ни единого слова. Молчание пришлось нарушить Линде:

- Вынуждена признаться, что… Эмили, честно говоря, конечно, я даже рада, что на всем белом свете нашелся хоть один человек, готовый… - Здесь ее голос дрогнул.

Эмили внимательно посмотрела на подругу и потянулась за пальто.

- Мне надо идти. В час начинается дежурство. Разговор не закончен. Впрочем, знай: я считаю его предложение не только своевременным, но и вполне пристойным. Что ты там ни придумывай, но формально он твой дядя. Во всяком случае, не посторонний же…

Линда забеспокоилась.

- Я и видела-то его всего один раз в жизни, когда мне было не больше тринадцати лет. И, честно говоря, ничего хорошего об этом человеке вспомнить не могу. Если судить по детским воспоминаниям, он человек неприятный, необъяснимый и даже, может быть, немного пугающий.

- Надеюсь, с тех пор ты успела поумнеть?

- Мама называла его Флибустьером, думаю, что из-за его иссиня-черных волос. Мне кажется, слово было выбрано правильно.