Щеки у него слегка затряслись, отблески пробежали по золотому каре орденов.

– Миссия – это великая вещь! Ну, а? Специальная – ого! Специальная! Ну! В добрый час, энный! Двигай, парень, и не давай себя сгноить!

– Рад стараться, – ответил я. – А мое задание?

Он нажал несколько кнопок, прислушался к трезвону телефонов, затем заглушил их.

Потемневшая минуту назад лысина постепенно становилась розовой. Он посмотрел на меня ласково, как отец.

– Чрезвычайно! – сказал он. – Чрезвычайно опасное! Но это ничего. Не для себя, не сам же лично я посылаю. Все – для блага отечества. Ох, ты… энный… трудное дело, трудное задание ты получил. Увидишь! Трудное – но надо, потому что… того…

– Служба, – быстро подсказал я.

Он просиял, затем встал. На груди закачались, зазвенели ордена. Аппараты и телефоны умолкли, все огоньки погасли. Он подошел ко мне, увлекая за собой разноцветные спутавшиеся ленточки, и протянул могучую волосатую старческую руку великого стратега. Он буравил меня глазами, испытывая, его брови сошлись, образовав выпуклые холмики, которые подпирались чуть меньшими складками, и так мы оба стояли, слитые в рукопожатии – главнокомандующий и тайный посланник.

– Служба! – сказал он. – Нелегкая вещь! Служи, мой мальчик. Будь здоров!

Я отдал честь, выполнил разворот кругом и вышел, еще около двери слыша, как он пьет остывший чай. Могучий это был старец – Кашебладе…

2

Еще оставаясь под впечатлением о командующем, я вышел в секретариат. Секретарши прихорашивались и помешивали чай. Из раструба пневматической почты выпала стопка бумаг с моим назначением, подписанных завитушкой командующего.

Одна из служащих приложила к каждой из них поочередно штамп "Совершенно секретно" и передала другой, которая занесла их все до одной в картотеку, после чего картотека была зашифрована на ручной машинке, ключ шифра на виду у всех был уничтожен, все оригиналы документов сожжены, пепел после просева и регистрации помещен в запечатанный сургучом конверт с моим идентификационным номером. Его положили на подъемник и отослали в хранилище.