Да, горько произнес кто-то новый и незнакомый внутри Макса. Прекрасный был человек, если не считать того, что выгнал из дома собственную жену, не дав ей видеться с сыном, а самого сына всю жизнь в грош не ставил. Впрочем, об этом достойным кулебякинцам знать вовсе ни к чему.

— Спасибо, Эдик. Ты-то как?

— Да нормально. Бизнес вот у меня… ну, конечно, не для столичной штучки вроде тебя, но все ж таки. Магазинчик открыл, торгую всяким инвентарем для сада-огорода. Если что понадобится… ты, кстати, надолго к нам?

— Не знаю. Приехал посмотреть на дом. Если надо будет что-то подремонтировать…

Эдик вскинул широченные ладони, замотал кудрявой башкой.

— Ты не боись, в этом отношении у нас все чики-пуки. По пустым домам не лазят, черные маклеры не ходят, все путем. Только вот с мебелью… Боюсь, вывезла все мадам-то… Ну, короче…

— Я понял, Эдик.

Макс умел так говорить. Очень дружелюбно — и очень окончательно. Эдик среагировал так, как сотни больших парней до него: смутился и потупил глазки. Макс внутренне обругал себя. В конце концов, Эдик не виноват, что Максу Сухомлинову не хочется поминать добрым словом никого из членов своей семьи. Он откашлялся и чуть изменил интонацию.

— Слышь, брат, а скажи-ка ты мне лучше, не продается ли у вас… у нас в Кулебякине земля по соседству с моим участком? Хорошо иметь домик в деревне…

Эдик просиял.

— Дык! Аккурат сзади, Крупченковская фазенда! Старик-то в доме престарелых, а дочкам неохота в огороде копаться. Думаю, даже и цену не заломят.

— Это получается, в длину… Лучше бы вширь.

Эдик улыбнулся еще солнечнее.

— Ты прям весь в папашу, Максимка. Не злопамятный, просто злой и память хорошая. Но тут выйдет облом. Аленка уезжать не собирается. Она приподнялась, домик отремонтировала. Молодец, кстати, девка.

Воспоминания неожиданно хлынули таким бурным потоком, что Максим аж заерзал на сиденье. Аленка… Ленка. Лена Синельникова. Дочь тогдашнего, двадцатилетней давности, главы поселкового совета.