— Собирались, — буркнул брат, — первого июля. Теперь на год откладывается.

— Ничего! Мы подождем, — оживилась Моник. — У меня такое удачное платье, Анабель, оно не выйдет из моды за год. Знаешь, вот здесь по груди все закрыто, а сзади вырез до…

— До колен! Замолчи! От твоего трепа у меня голова…

— Ален, — строго произнесла я, брат осекся. — Что с тобой? Что такого ужасного сказала Моник? Я не узнаю тебя!

— А! — бросил брат и с размаху толкнул ногой кухонную дверь. Она испуганно скрипнула и распахнулась, стукнув о стену. — Нервы, сеструха. Не обижайся. Это все нервы. Заходи.

Длинное трикотажное платье Моник пришлось мне точно впору, но ее туфли оказались велики, и я разыскала в гардеробной коробку с черными лодочками. Моник придирчиво осмотрела старомодный каблук и снисходительно улыбнулась.

— Ладно, сойдет. Ты и так высокая.

— А я не замерзну? — Лишившись пуховика и свитеров, в тонком платье я чувствовала себя почти голой.

Моник округлила глаза.

— Запаришься! Оно же чистошерстяное!

Прощание с бароном де Бельшютом было устроено с поистине королевским размахом. Обилие роскошных тканей, море цветов, торжественный монашеский хор, бесконечная черная вереница скорбных людей к стоящему посередине залы высокому ложу, щедро задрапированному бархатом и шелками. Возле ложа некоторые становились на колени, целуя складки бархата, а более решительные — руку лежащего на ложе человека. Рука специально помещена не на груди, а так, чтобы прощающимся было удобно целовать ее.

Она не очень большая, но и не маленькая, просто мужская рука с крепкими пальцами и гибким запястьем, скрытым под белоснежной манжетой, на которой бриллиантово поблескивает запонка. Я знаю, что запястье гибкое, потому что это рука моего отца, которая умеет управляться с самыми нежными ростками цветов и бережно прививать яблони и виноградные лозы. Эту руку я узнаю из миллиона мужских рук! Маленькая родинка на фаланге безымянного пальца и крошечный шрам от лопнувшей в руках пробирки на подушечке указательного.